Медушевская Ольга Михайловна

Становление и развитие источниковедения

Глава 14. Теоретические проблемы источниковедения. Источниковедческие проблемы наук о человеке

1. От исторического источниковедения к методологии гуманитарного исследования: проблемы теории

В 60-70-х ГОДАХ сформировалось особое направление, в центре внимания которого находились теоретические проблемы источниковедения. В настоящее время оно представлено рядом монографических исследований, учебных пособий, научных публикаций. Это направление отличает междисципли-нарный подход (природа исторического источника рассматривается в трудах историков, исследователей истории науки и техники, философов, социологов, исследователей материальной культуры и др.). Характерно также применение сравнительного подхода при анализе проблем теории, истории и методов источниковедения (труды Г.М. Иванова, Б.Г. Литвака, О.М. Медушев-ской, А.П. Пронштейна, Л.Н. Пушкарева, А.Т. Николаевой, В.И. Стрельского, С.O. Шмидта и других ученых). В центре дискуссии - методы исторического исследования в их сравнительно-историческом развитии и в современном состоянии, природа исторического источника, соотношение источника и социальной реальности, диалектика субъективного и объективного в процессе социального познания.

В последующие десятилетия сопоставительный подход все шире использовался учеными для разработки проблем истории источниковедения XVIII-XIX вв., анализа развития перспектив современного источниковедения, классификации исторических источников, приемов источниковедческого анализа и синтеза. Современное исследование теоретических проблем источниковедения опирается на метод сравнительного анализа подходов к проблемам соотношения субъекта и объекта в историческом познании, анализа западной новой исторической школы в контексте реалий социального развития и гуманитарной мысли XX в, Долгое время развивавшиеся в условиях изоляции и противостояния русская и западная мысль обрели к концу XX в. возможности интеграции.

После первой мировой войны общественный статус исторической науки и престиж ученого гуманитарного профиля претерпели резкие изменения, что было связано с разочарованием в прогнозирующих возможностях исторической науки и социальных наук в целом. На этом фоне негативного отношения масс к духовным ценностям исторического прошлого профессионалы-гуманитарии обратились к критическому переосмыслению традиционного исторического метода, неэффективного, по крайней мере так казалось тогда, для адекватного восприятия современного процесса с его ошеломляющими социальными сдвигами глобального масштаба. Естественно поэтому, что переосмыслению и критической переоценке в первую очередь подверглись традиционные представления об историческом документе, путях достижения исторической истины, упрощенные суждения о соотношении исторического источника и факта социальной действительности.

Борьба выдающихся французских историков, основателей школы "Анналов" Л. Февра и М. Блока за расширение проблематики исследований, обновление понятийного аппарата исторической науки, против сухой описательности "историзирующей истории" сопровождалась нападками на эрудитскую историографию и ее жесткие и требовательные принципы изощренной внутренней и внешней критики средневековых текстов. Знаменитая формулировка Ланглуа и Сеньобоса о том, что "история пишется по документам", подверглась пересмотру, прежде всего с позиции того, что историк должен опираться на более широкую базу источников, отнюдь не только письменных, использовать данные других наук. Он должен, как писал Февр, уметь "использовать все, что было у человека, зависело от человека, было придумано или обработано им, свидетельствует о его присутствии, пристрастиях, образе жизни человека"54.

Новые проблемы требовали новых подходов, обращения к сложным социальным фактам. Если позитивистские приемы вырабатывались в ходе анализа событийных фактов, деятельности выдающихся исторических личностей, внешнего хода политической истории, то история нового типа требовала анализа и обобщения фактов, не находящих непосредственного отражения в источниках, связанных с изменениями общественного сознания, крупными социальными конфликтами, глубинными мотивами человеческого познания. "Исторический метод, филологический метод, критический метод - все это превосходные точные инструменты. Они делают честь как их создателям, так и тем поколениям тружеников, которые получили их от своих предшественников и сумели усовершенствовать в процессе труда"55, - писал Л. Февр позднее, после окончания второй мировой войны, призывая историков новых поколений идти дальше, - не только уметь пользоваться этими методами, но проникаться общечеловеческой сутью истории, разбираться в сокровенном смысле человеческих судеб. Основатели школы "Анналов" в своей критике позитивистского подхода стремились побудить историков к отказу от устаревшего, догматичного, сохранив в то же время высочайший профессионализм. К сожалению, для историков более молодого поколения, обратившихся к занятиям историей в 20-е годы, этот насмешливый негативизм по отношению к специалистам, "восседающим на исполинской груде старинных бумаг" или "просто переписывающим источники", мог означать вовсе не переход к новому уровню исторического познания, а более простой путь: отказ от столь трудоемкого академического профессионализма. В 20-30-е годы утрата академического профессионализма, "академической выучки" оказалась вполне реальной. Недооценка профессионализма самым непосредственным образом сочеталась с призывами к актуализации проблематики исторических исследований обращением к истории современности, отстранением прежней университетской профессуры от преподавательской и исследовательской научной работы.

Глобальный кризис духовной культуры 30-40-х годов поставил историческую науку на грань выживания. Под сомнением оказалась ее необходимость для общества, ее место в образовании, сам смысл ее существования. Если в конце XIX в. вопрос о том, необходима ли история, представлялся Ш. Сеньобосу "праздным" ввиду полной очевидности ответа, то в годы второй мировой войны М. Блок начал свою знаменитую "Апологию истории" именно с этого актуального вопроса: зачем история? Нужна ли она в столь тяжкое время? Таким образом формируется исследовательская проблематика, охватывающая "всего" (тотального) человека, "все стороны жизни человека и общества, в том числе и такие, которые, казалось бы, не имеют или почти не имеют истории... Речь идет о ментальных, демографических структурах, технологических приемах".

Но обогащение исследовательской проблематики - только одна сторона проблемы взаимодействия наук. При этом не снимаются методологические трудности, а скорее добавляются к ним новые. Дело в том, что науки, такие как антропология и социология, использующие методы полевых исследований, большое внимание уделяют интеракциональному взаимодействию. Вряд ли возможно избежать влияния наблюдателя на ход беседы, достигнуть желаемого уровня достоверности полученных данных. Историк, проецируя на материал своих источников актуальную для науки о человеке проблематику, оказывается вовлеченным и в соответствующие интерпретационные рефлексии. Между тем данные методологические рефлексии по существу выходят за пределы его профессионального опыта. Анализируя сложный и противоречивый процесс формирования новой науки о человеке и раскрывая возможности истории в междисциплинарных контактах и взаимодействиях, исследователи справедливо задаются вопросом: "Каким образом история может, заимствуя их (других паук) приемы и методы, обогащаясь за их счет, привлекая их на свою сторону, не утратить своей специфики, остаться наукой исторической?" Сама постановка подобного вопроса ясно указывает на уже осознанную потребность обратиться к проблематике методологии истории.

В полемике, нашедшей свое отражение на страницах научной печати, историки-профессионалы не смогли выдвинуть принципиально новых идей в методологии исторического исследования. Более того, некоторые из них прямо утверждали, что, негативно относясь к новым интерпретационным методам для понимания прошлого, видят опасность утраты позиций объективности исторического познания, в вопросах достоверности научного знания солидарны с позитивистскими методологами. Таким образом, к середине XX в. разрыв между профессиональной исторической наукой и философией истории сохранялся. Вопрос о том, что, собственно, выступает в качестве реального объекта исторического познания, имеют ли исторические источники какие-либо объективные свойства, в каких направлениях можно совершенствовать методологию исторического исследования, в рамках неокантианской методологии остается открытым. Между тем для решения новых задач глобальной истории наука остро нуждается в притоке новых данных.

Дефицит эмпирического материала новая историческая наука, функционируя в рамках неокантианской концепции, предполагает получить, так сказать, в готовом виде, из других гуманитарных и даже негуманитарных наук. С середины XX в. на расширение временных, региональных, и прежде всего культурологических, горизонтов гуманитарного знания влияют антропология и этнология. "В 60-е годы социальная антропология, приобретшая широкую известность благодаря трудам Леви-Строса, бросила историкам форменный вызов", - вспоминает Ж. Дюби. Антропология открыла свои пути к отысканию общих законов функционирования человеческого разума, культуры, свободных от сословных или этнических ограничений. Под ее влиянием расширилась проблематика изучения традиционных типов не только первобытных, но и европейских культур, семьи и дома, крестьянского быта, празднеств, народных ремесел и искусства. Углубляя взаимодействие с антропологией, этнологией, социологией, историческая наука расширяет свою проблематику,

Как уже отмечалось, в процессе преодоления позитивистской парадигмы, ориентированной на эмпирическую данность объекта, историческая наука XX в. испытала сильнейшее воздействие парадигмы неокантианской. Именно в ней виделась возможность достижения нового качественного уровня: проблематика исторических исследований расширялась прежде всего благодаря мощному интеллектуальному прорыву, преодолевающему и неизученность тематики, и пробелы в источниках. "Анналы" перевернули историографию сочетанием трех основных идей: критикой отношения между историком, историческим памятником и историческим фактом"56. Нельзя, однако, рассматривая развитие исторической науки вплоть до настоящего времени, не отметить, что методологические рефлексии о природе исторического познания отнюдь не были в центре внимания историков-профессионалов. Весьма долгое время они пребывали в убеждении, что данная проблематика прямого отношения к ним не имеет. В свое время А.И. Марру обращался к историкам с призывом изживать позитивистское предубеждение против проблематики философии истории. Он сравнивал профессионала, не интересующегося методологией исторического знания, с рабочим, который не в состоянии ни починить, ни усовершенствовать свой станок. Правоту этих слов профессиональные историки оценили далеко не сразу.

2. Междисциплинарная проблематика источниковедения: источник, текст, произведение, автор

В 1988-1989 гг. на страницах журнала "Анналы" развернулась широкая дискуссия о проблемах метода исторического познания. Начало ей положила редакционная статья под названием "История и социальные науки: переломный этап". Корни кризиса социальных наук авторы видели в утрате влияния таких, ранее интегрировавших науки методологий, как марксизм, структурализм и клиометрия. В качестве наиболее заслуживающих обсуждения вопросов были названы: адекватность знаний о прошлом реальности прошлого; смысл междисциплинарного синтеза, пути к пониманию внутренней целостности изучаемых обществ. Иначе говоря, была констатирована необходимость безотлагательного обсуждения основных аспектов эпистемологии исторического (и шире гуманитарного) познания. Подчеркнем, что в рамках неокантианской парадигмы, ориентированной на предельную активизацию интеллектуальных возможностей субъекта (исследователя), с одной стороны, возможны научные результаты конкретного исследования, однако, с другой стороны, нельзя не видеть, что именно данная методологическая установка ограничивает возможности достижения исторического синтеза (поскольку синтез остается, как сказал когда-то Л.П. Карсавин, "всегда делом историка"). Итак, остаются нерешенными проблемы общезначимого исторического синтеза, "смысла" междисциплинарного подхода, поскольку, в принципе, междисциплинарный подход результативен при четком определении объекта, на который данный подход направлен. Но в неокантианской парадигме объект научного изучения не определен.

Особый интерес для гуманитарного знания в XX в. представляет ситуация в литературоведении и обозначившийся относительно недавно взаимный интерес исторической науки и литературоведения. Надо отметить, что филология и историческая наука изначально имеют общие истоки, и долгое время они развивались во взаимодействии. Литературоведение и историческую науку сближает общий интерес к исследованию реальных объектов, произведений культуры. В России со времени возникновения источниковедческой парадигмы методологии истории (конец XIX - начало XX в.) прослеживается живое творческое общение историков и филологов. Обращенность к изучению конкретных произведений характерна для методологии гуманитарного познания А.С. Лаппо-Данилевского и других представителей данного культурологического направления (С.Ф. Ольден-бург, И.М. Гревс, А.А. Шахматов), разделявших принцип "признание чужой одушевленности" как системообразующий в гуманитарном познании и исследовании культуры.

Литературоведение XX в., в отличие от исторической науки, характеризуется пристальным вниманием к проблемам методологии гуманитарного познания. От изучения произведений в их жанровой типологии исходит поворот к более глубокому анализу текста, передаче устной речи в письме и к исследованию восприятия текста его читателем. Французский литературовед, исследователь языков культуры Р. Барт (1915-1980), работавший на стыке литературы, лингвистики, семиотики, глубоко проанализировал письмо как знаковую систему и отношение между субъектом письма и языком. Литературоведение, опираясь на достижения лингвистического анализа, обратилось к более глубокому исследованию межличностного, межсубъективного общения. В процессе коммуникации сообщение говорящего субъекта и его восприятие собеседником не адекватны. Р. Барт в данной связи отмечает значения лингвистических идей для анализа литературного дискурса. Более углубленный и тонкий анализ существа взаимодействия между произведением, текстом, читателем может быть осуществлен при условии междисциплинарных исследований, использующих приемы различных наук. "Работа идет па стыке дисциплин, давая и новый взгляд на понятие произведения", - писал Р. Барт в одном из своих ключевых произведений57.

Исследование отношения писателя с читателем проблема не только исключительно литературоведческая. Историк, работающий с источником, всегда предполагает наличие определенного разрыва, несовпадения смысла суждения автора источника и его современного восприятия. Достаточно вспомнить, что в методологии позитивистского источниковедения интерпретации уделяется очень большое значение. Интерпретация в контексте такого анализа есть установление смысла, который вкладывает автор источника в свое произведение, в каждое свое суждение. Проблема состоит не в том, что историк не знает этой дистанции между ним и автором сообщения, поступающего к нему из другого времени и другой культуры. Она заключается в том, что, отказавшись от методологической рефлексии по поводу своего исследовательского метода, историческая наука XX в. не продвинулась в данном направлении, не выработала нового языка, понятийного аппарата, специально не рассматривала вопросов методологии. Результатом стало сложившееся ныне положение. Надо постараться лучше понять, что именно возможно взять из достижений современного литературоведения и в то же время не менее важно понять и то, в чем цели интерпретации исторического текста (для нужд историка) отличаются от целей интерпретации смыслового общения читателя литературного произведения и его автора.

Обращаясь к собственно литературоведческим аспектам проблемы текста и его восприятия (и в то же время, конечно, культурологическим, междисциплинарным), следует особо отметить то огромное, первостепенное значение, которое в рамках данного направления придается феномену языка. В поисках цельного видения культуры, которое является для современного гуманитарного знания наиболее сложной проблемой, язык может представляться едва ли не единственной связующей людей нитью. Достижения современной гуманитаристики в области изучения языка, значений и, шире, языков культуры оказались особенно интересны и перспективны. Историческая наука и другие направления гуманитаристики - это взаимодействующие и не отделенные друг от друга сферы деятельности. Поставив в центр внимания феномен текста и его восприятия читателем, лингвистическое направление вышло за пределы исследования собственно литературных текстов и обратилось к более широким исследованиям всего пространства современной культуры.

Важно отметить такую особенность литературоведения, которая дала данному направлению возможность выйти на уровень феноменологического подхода к исследованию отношения субъекта и объекта гуманитарного познания. Для феноменологии Э. Гуссерля важна не эмпирическая данность объекта (как для позитивизма) и не познавательная деятельность субъекта, в сознании которого возникает цельность, отсутствующая в тех фрагментах реальности, которые он переживает в своем сознании (как для неокантианской философии). Для феноменолога импульс должен исходить от объекта, и главное внимание данная философская парадигма придает проблеме взаимодействия, предметного мышления, осмысления свойств объекта в познавательной деятельности исследователя. Для гуманитарных наук самодостаточность объекта принципиально важна. У литературоведения изначальным преимуществом является то, что оно ориентировано на объект-произведение (литературы прежде всего). В дальнейшем от произведения литературоведение обратилось (под влиянием лингвистики и психоанализа) к тексту, к его более глубокому прочтению. Соотношение произведения и текста есть ключевая проблема, поскольку соотношение "текст-произ-ведение" не утрачивается, не растворяется в сознании субъекта, а все более глубоко исследуется.

Деррида говорит о тексте, но по существу область его исследования - это область соотношения произведения и текста. Определяя собственный подход как феноменологический, Деррида вполне точно очерчивает то исследовательское поле, ту эпистемологическую ситуацию, которые включают объект исследования, и рассматривает прежде всего сам процесс интеллектуального импульса, который генерирует новое знание об объекте. Мы видели, говоря о феноменологическом подходе к произведениям (источникам) в источниковедческой парадигме методологии истории, данную исследовательскую, эпистемологическую ситуацию. "На первом этапе я действовал как феноменолог, - пишет Деррида, - исходной концепцией для меня было понятие "идеального объекта", т. е. объекта, обладающего особым интенциональным измерением, что дает возможность повторяться, не утрачивая своей специфичности, в ряде различных действий и форм". Ученый видит в качестве изучаемого объекта текст, причем понимаемый достаточно широко. Один и тот же лингвистический феномен может рассматриваться как литературный и в то же время как нелитературный текст - все зависит от того, в каком историческом, институциональном условном контексте он оказывается. Говорить о том, что существуют тексты по существу литературные, что есть суть литературы, считает он, методологически неверно. Столь же неверно, как четкое разграничение исторических и неисторических событий. Столь широкое понимание лингвистического текста, как объекта научного исследования, которое обосновывает Деррида, представляется весьма близким к пониманию феномена исторического источника, данного в свое время в методологии источниковедческой феноменологической парадигмы.

Данное сближение исследовательских представлений об объекте гуманитарного познания объясняется сущностной природой человеческой деятельности. Развивая данный подход, вполне логично считать, что любое человеческое произведение (созданное целенаправленно и в этом смысле творчески) несет в себе для другого человека сообщение, которое может быть воспринято. Вероятно, именно это объективное свойство произведений (изделий), созданных человеком и воспринимаемых другим человеком, осмысливается и рассматривается литературоведением в широком смысле как "текст". Так, Деррида утверждает: "Для меня текст - безграничен. Это абсолютная тотальность: "нет ничего вне текста". Допустим, этот стол для меня - текст. То, как я воспринимаю этот стол - долингвистическое восприятие, - уже само по себе для меня - текст"58. Таким образом, историк, осмысливающий природу социальной информации, которую он воспринимает через исторический источник, и, с другой стороны, литературовед, исследующий природу информации, воспринимаемой через посредство литературного текста, выходят за пределы узкопрофессиональных исследовательских целей и задач, обращаясь к проблематике эпистемологии гуманитарного познания как такового. С данной точки зрения нынешнее сближение историко-источниковедческого и современного литературоведческого исследовательских подходов представляется весьма перспективным. Поставив вопрос таким образом, можно лучше понять, что историческая наука, и особенно ее источниковедческое (и отчасти историографическое) направление, накопила весьма значительный конкретный опыт общегуманитарного эпистемологического значения. Достаточно вспомнить, например, дискуссии отечественных историков о том, являются ли художественные произведения историческим источником и какую именно информацию несут они, будучи исследованными в этом качестве. На данном направлении междисциплинарных исследований источниковедов и искусствоведов ждут весьма перспективные эпистемологические открытия.

3. Источник как антропологический ориентир гуманитарного знания

При всем различии философского содержания, конкретного наполнения самого понятия "текст" в современном литературоведении и в исторической науке прошлого нельзя, однако, не заметить, что девиз "Нет ничего вне текста" странным образом, при всей своей эпатирующей новизне и своеобразии повой интерпретации, почти буквально воспроизводит любимые историками-позитивистами высказывания типа "Тексты, ничего кроме текстов!". Современные гуманитарии после всех фи-липпик против узости позитивистского догматизма в изучении именно письменных текстов, кажется, готовы признать, что каждый источник - это прежде всего текст, а без него - без кода, без сообщения, без восприятия, каким же может быть гуманитарное познание? В сообществе историков, столь активно отрекавшихся ранее от знаменитой формулы позитивизма, происходит, по-видимому, некоторый поворот к объекту гуманитарного познания, к источнику. Уместно здесь привести свидетельство исследователя развития исторической мысли Ж. Дюби, который отмечал поворот, происшедший в сознании историков. Он прямо называл такой феномен, как "изменение отношения к тому, что мы называем "источником""... Возникает понимание того, "что полное знание фактов недостижимо, что единственная доступная им реальность заключается в документе, в этом следе, который оставили после себя события прошлого"59. Дюби связывал данную плодотворную тенденцию в настроениях историков влиянием различных факторов, среди которых немалую роль играли успехи археологии. Они давали в распоряжение исследователей совершенно новые реальные объекты - памятники материальной культуры, более полно отражавшие историю повседневности, позволявшие переосмыслить социальную информацию ранее известных письменных источников по истории европейского средневековья.

Ж. Дюби отмечал еще одно свидетельство изменений в научном сообществе историков - активное обновление области так называемых вспомогательных исторических дисциплин, преподаваемых в Школе хартий. "Эта плодотворная тенденция, - писал Дюби, - эта решимость обращаться к необработанному документу как носителю определенной знаковой информации возникла в значительной степени под влиянием успехов семиотики в 70-х годах". Возрождение интереса к историческим дисциплинам, традиционно воспринимаемым как вспомогательные в инструментарии историка, - весьма знаменательный и важный признак изменений, прежде всего в области междисциплинарных взаимодействий гуманитарного знания. Ведь одна из главных эпистемологических проблем познания человека состоит в преодолении традиционного разграничения разных аспектов человеческой жизнедеятельности и творческой деятельности. Очень трудно выработать такие подходы, которые охватывали бы взаимодействие биологической, материальной, духовной, эколого-географической сторон человеческой природы в их реальном соотношении, в их проявлении - одной через другую. Вместе с тем многоаспектные дисциплины, которые традиционно называют вспомогательными историческими, накопили ценный опыт подобных исследований, выработали оригинальные прикладные методы соответствующих исследований. Каждая из них имеет своим предметом такие свойства источников, которые выражают сложные взаимосвязи - вещественного и духовного, социального и психологического, культурного и природного в человеке и в его изделии, произведении.

Распространение новых приемов критики текстов за пределы собственно художественных произведений оказало непосредственное влияние на методологию исторического исследования. В качестве объекта критического анализа при этом выступает произведение историка, тот труд, в котором он обобщает результаты своего научного исследования. Такое сочинение, повествование данным направлением рассматривается как "исторический нарратив". В 70-90-х годах возникает направление "интеллектуальной истории" или "метаистории". Основное внимание данное направление уделяет эпистемологическому аспекту проблемы - соотношению произведения историка, исторического нарратива с объективной реальностью прошлого. Имеет ли историк право говорить "от имени прошлого", утверждать объективность своего видения образа прошлого? Таким образом, методологические рефлексии о профессии историка, о том, как обстоит дело с объективностью исторического познания, каковы способы ее достижения - все эти фундаментальные теоретико-познавательные проблемы науки, долгое время не вызывавшие интереса профессионалов-историков, теперь выступили на первый план. Надо отметить, что в силу сложившихся стереотипов мышления и образования историков-профессионалов ряда предшествовавших поколений, постановка эпистемологических вопросов застала их, по существу, неподготовленными.

Лингвистический поворот в историографии последних десятилетий расколол научное сообщество на историков традиционного (негативно настроенного по отношению к методологическим рефлексиям) мировоззрения и философски-ориентированных новых интеллектуальных историков, относящихся к традиционализму весьма критически. Данный интеллектуальный поворот произошел в условиях, сложившихся, так сказать, извне -в других областях гуманитарного знания, прежде всего в литературоведении и лингвистике. На философском, эпистемологическом уровнях было выработано представление о тексте, о его читателе, об определенном типе культурной коммуникации и об общих свойствах литературно-художественных, научных, вербальных и даже невербальных текстов вообще с данной точки зрения. В этом направлении первостепенное значение принадлежит понятию деконструкции как особому методу анализа текста. Исследование научных или философских текстов привело основателя деконструктивизма Ж. Деррида к убеждению в том, что в любом тексте присутствуют стереотипы, формальные клише, принимаемые как аксиомы, как некая данность. В тексте используются аксиоматические категории, некритически воспринятые термины, в которых выражена идеология, образовательный уровень, оценочные суждения и предрассудки. Целенаправленный анализ словоупотреблений, стереотипных выражений, идеологических клише рассматривается как главная задача деконструкции текста. Цель при этом состоит в достижении независимости мышления исследователя, в формировании особого стиля критического восприятия сообщения, в борьбе с догматизмом собственного и авторского мировосприятия. От критики в более узком смысле как анализа текста литературно-художественных произведений деконструктивизм выходит на уровень мета-критики, разбора философских, литературно-критических, психоаналитических трудов. Данный подход затем обратился к историческому нарративу. Новые интеллектуальные историки занялись исследованиями в области "метаистории", стремясь выявить своеобразие логики именно исторического нарратива. Теории и методы, заимствованные из современного литературоведения, оказали существенное влияние на состояние исторического знания. Прежде всего, они вывели научное сообщество историков из состояния равнодушия по отношению к собственной профессиональной методологии. Предпринятое новыми интеллектуальными историками глубокое, бесконечное (в духе Р. Барта) прочтение текстов исторического нарратива (например, исторических произведений, посвященных Великой Французской революции), безусловно, оказало на историков определяющее воздействие. В центре внимания находится научный текст, его компоненты, стилистика, типы и особенности высказываний, терминологии, соотнесенность темы исследования и социальных условий ее создания, соотношение основного текста и научного аппарата, множественность "голосов", звучащих в тексте, структура и развитие сюжета. На самосознание историка значительно влияет акцентируемый, в духе лингвистического поворота к историческому нарративу, анализ коммуникации авторского текста и читательского восприятия. Сам момент предъявления (репрезентации) исследования в его структуре, языке, способах установления понимания автором и предполагаемым читателем, само творческое соучастие читателя в восприятии авторского текста и в восстановлении намерений автора - все эти моменты творческого процесса, обычно остающиеся на периферии сознания, при таком подходе приобретают особую значимость. Каждый из актов творчества и способ культурной коммуникации пристально исследуются и анализируются, выявляя свою самодостаточность. Будучи заявленными в качестве предмета специального исследования при анализе исторического нарратива, методологические аспекты творчества и его репрезентации неожиданно для историка становятся информативными и социально- и культурно-значимыми. Под увеличительным стеклом нового интеллектуального аналитика выявляются наиболее уязвимые стороны исторического нарратива. С другой стороны, по-новому видится отнюдь не вспомогательное, но самодостаточное значение таких форм работы историка, как выявление терминологии источников, хронологических и региональных рамок бытования речевых стереотипов, реальность или условность их интерпретаций и многое другое.

Феномен лингвистического поворота в историографии последних десятилетий XX в. дает нам возможность наглядно проследить один из моментов смены эпистемологических парадигм в гуманитарном познании. Сложившийся в литературоведении подход к тексту, как уже отмечалось, предполагает пристальный и глубокий анализ отношения между автором и создаваемым им текстом (субъект-объект) и анализ процесса коммуникации, восприятия текста читателем (объект-субъект). Этот, по сути феноменологический, философский подход таит в себе неограниченные познавательные возможности. Не случайно один из его основателей Р. Барт говорит не только о глубоком, но и о бесконечном (как бесконечен процесс познания) прочтении текста. В историческом же познании, как мы видели, в результате преодоления эмпиризма позитивистской парадигмы и как антитеза ее утверждению о приоритетности объекта (текст, документ в его эмпирической данности) возобладал неокантианский подход с его приоритетностью познающего субъекта. В рамках данной парадигмы историк (познающий субъект) воспроизводит ушедшую реальность прошлого в своем сознании и затем в своем историческом произведении представляет, репрезентирует эту реальность, как бы придавая ей онтологический характер, объективизируя свое видение прошлого. Мы уже подчеркивали, что неокантианский подход исключает для научного сообщества возможность контролировать результаты исследования, поскольку они сугубо индивидуальны. В данной парадигме важнейшим качеством историка является его способность к воспроизведению прошлой реальности, к выражению психологической симпатии, к сопереживанию. Такой подход особым образом формирует представление о личности историка и о тех профессиональных навыках, которые он должен получить в ходе своего профессионального образования. Очевидно, что установка на индивидуальный (а по существу, невоспроизводимый) результат научного исследования соответствующим образом деформирует критерий оценки научных результатов профессиональным сообществом. Вопрос об объективности исторического знания уходит из сферы внимания профессионала.

Лингвистический поворот к историческому нарративу, напротив, стал весьма сильным импульсом для обращения историков, литературоведов и философов к проблемам исторической методологии. Обратив к историческому нарративу свой метод исследования отношения автора и авторского текста и интерпретации литературного, художественного произведения, показав общую зависимость коммуникации и подвижности культурного контекста, феноменолог тем самым делает вполне очевидной ограниченность неокантианской трактовки о воспроизведении прошлого опыта в сознании историка.

Данный тип феноменологического подхода берет начало в литературоведении (а не в исторической науке) и потому имеет специфический, и в определенной мере ограниченный познавательный опыт. Феноменолог хочет иметь дело с реальностью объекта и с отношением этого объекта к процессу познания. Логично, что в подобной ситуации выбирается нарратив (повествовательный текст), хотя бы и исторический. Ситуация субъекта в процессе познания соответственно исследуется в заданных пределах. Подвергая исторический нарратив глубокому критическому анализу, метакритики, естественно, обнаруживают в нем массу пустот в освещении реального прошлого, а в ее текстуальной репрезентации, в структуре и языке исторического наррати-ва устанавливают наличие стереотипов и терминологических неясностей, допускающих в различных культурных контекстах самые различные интерпретации. А поскольку в лингвистическом подходе не существует другой реальности, кроме текста, а текст исторического нарратива (или даже источника, которым пользовался историк) дает только образ реальности, то цельность реальности прошлого становится недостижимой. Так вырисовывается поле сложных междисциплинарных взаимодействий, со всей очевидностью потребовавших от историков серьезного внимания к эпистемологическим проблемам исторического знания. Именно эта тема обсуждалась на XVIII Международном конгрессе историков.

Проблема междисциплинарного синтеза и места истории и се методов в единой науке о человеке начинает рассматриваться с позиций эпистемологии, и тогда возникает вопрос: как же все-таки может осуществлять свои взаимодействия с другими (прежде всего социальными) науками наука история, которая "сама создает свой объект"? Анализируя гуманитарное познание в работе "Слова и вещи. Археология гуманитарных наук" М. Фуко не преминул обозначить то "непреодолимое впечатление расплывчатости, неточности, неопределенности, которое производят почти все гуманитарные науки"60. Поэтому для практикующего гуманитария особенно притягателен структурализм, ориентированный на исследование относительно устойчивых совокупностей отношений, системных свойств в культуре, который вновь, на новом качественном уровне открыл перспективы применения компаративных методов и получения воспроизводимых результатов научных исследований. Эпистемологическая ситуация гуманитарного знания рассматривается прежде всего с позиций феноменологии. В центре внимания оказываются взаимодействия элементов в системах и в связи с этим разрабатываются возможности интерпретации системных качеств. Фрагменты реальности выступают при таком подходе не как эмпирические данные, но как сообщения, языки культуры, а сама культура - как совокупность знаковых систем. Наиболее перспективные направления гуманитарных исследований связаны с изучением проблем культурных коммуникаций и человеческих социальных взаимодействий. В отличие от исторической науки, в первую очередь ориентированной на изучение реальности прошедшего, ряд гуманитарных наук более полно использует возможности непосредственного наблюдения, полевых исследований. Именно в этих научных направлениях особенно внимательно рассматриваются проблемы исследовательской методологии, значительные усилия направляются на ее совершенствование. Социальный индивид, формирование его картины мира и способов самоидентификации привлекли внимание социологов. Социология, исследуя психологию человека массовой культуры, - типологического индивида, разрабатывает методы, позволяющие прогнозировать поведение больших групп индивидов, выявить их интересы как социально значимые ориентиры в политике, экономике, культуре. Социология как наука, ориентированная на значимый научный результат, естественно обращается к методологическим поискам, определению своего реального наблюдаемого объекта, выступающего в качестве реальной основы для последующих интерпретаций, обобщений и прогнозов. Основное внимание при этом уделяется интеракциональному общению, передаче сообщения и его восприятия. Представители такого исследовательского направления, как символический интеракционизм, главное внимание уделяют символическому содержанию общения, интерпретации символической природы вербального и невербального общения. Другая группа проблем связана с изучением структуры повседневного мышления индивида, складывания его картины мира, его оценочных суждений и целей. В интеракцио-нальном мире (а социальная жизнь именно такова) представления индивидов изначально интерсоциологизированы, отмечает один из основателей данного направления в социологии А. Шюц. В интеракциональном взаимодействии различны представления об объектах, разнообразны способы обращения с людьми и нещами, привычки и нравы, социально обусловлены различные уровни образования, у индивидов, соответственно, разный "язык" вещей, имен, событий, всего культурного контекста. В новейшее время, когда массовое, обыденное сознание стало играть столь значительную роль в развитии социальных процессов и социальных противостояний, какой оно никогда не имело в предшествующие эпохи, возрос интерес к методам, которые выработала для их изучения социология. Один из способов исследования - типизация и моделирование типологических черт личности л моделей социального действия (действия, мотивы, цели, проекты), использование повседневных стереотипов мышления конструкты в интерпретации интеракционных взаимодействий. Направление, разрабатывать которое начали основатели американской социологии Ч. Кули (1894-1920) и Д.Г. Мид (18(53-1931), получило дальнейшее развитие в теории социального действия Т. Парсонса. Исходными у них являются понятия деятеля и ситуации, ориентации деятеля на ситуацию. Представители рассматриваемого направления исходят из представления об индивиде, ставящем перед собой цель и стремящемся к ее осуществлению, они изучают сложную структуру повседневного, обыденного мира, где взаимодействуют цели и влияния. Здесь формируется опыт индивида, складывается система его взглядов, предпочтений и ценностей. Проблематика структуры повседневного мышления обращает исследователя к типоло-гизации индивида, к моделированию и - более широко - к социальному конструированию реальности. Данное направление находит свое продолжение и рецепцию в историко-культурных исследованиях, изучении структур повседневности прошлого, находит свое развитие и модификацию в исследовании истории менталитета. Таким образом, будучи выработанным в одной из гуманитарных наук, изучение повседневного мышления и соответствующих типов социального поведения становится импульсом для изучения других социальных групп и культур в истории и современности. Как социология, так и социальная антропология и этнология, обращаясь к изучению традиционалистских социальных систем и социокультурных общностей, находящихся на относительно ранних этапах развития, обогащают методологию гуманитарного знания новыми исследовательскими подходами и методами, в первую очередь для изучения наиболее сложных проблем социальных взаимодействий.

Однако типологизация способов мышления и поведения индивидов и социальных групп, давая новые возможности для исследования проблемы человека и общества, в то же время выявляет определенную ограниченность данного подхода. Сами социологи считают, что типологизирующий подход односторонен. Современная социология пытается найти более эффективные способы изучения феномена активной творческой личности. Выявляется стремление выйти за рамки социологизма и психологизма, констатируется необходимость "гуманизации социологии", признания единства объекта социологии, истории и философии, ставится вопрос о том, какие возможности может получить "социологически ориентированная мысль, взаимодействуя с философской антропологией" 61 Говоря о значимости опыта повседневности, социологи продолжают размышлять над тем, каким образом "в терминах объективной реальности" этот жизненный мир, структуры сознания могут результативно изучаться.

Конструктивная идея "единства объекта" социологии, истории и философии, обращения к более общему понятию философской антропологии может более успешно реализоваться при обращении к единому для наук о человеке понятию произведения, исторического источника. В эпоху становления современной социологии и разработки ее методологии, отношение исторической науки, социологии и этиологии к источникам и методам их научного изучения в значительной мере совпадали. Так, один из основателей социологии XX в. М. Мосс специально рассматривал проблему изучения источников (статистика, правовые нормы, записки путешественников и этнографов). Он выражал надежду на дальнейший прогресс исторической науки и этнологии в разработке надежных методов критического изучения источников. Утверждение о том, что "язык может стать объективным хранилищем огромного разнообразия накопленных значений жизненного опыта, который можно сохранить во времени и передать последующим поколениям", несомненно выражает интерес социологически ориентированных мыслителей к общим гуманитарным проблемам вербальной информации в ее фиксированных, доступных для восприятия новыми поколениями произведениях.

Вряд ли в современных условиях дифференциации и интеграции научного знания можно говорить об историческом методе в его традиционном смысле. Функционируя в условиях междисциплинарного взаимодействия, историческая наука интегрирует исследование человеческого опыта во всем его целостном многообразии. Однако, помимо общих для гуманитарного знания методологических проблем (понимаемых прежде всего как проблемы интерпретации знаковых языков культуры), историческая наука имеет и свои особенности целей и познавательных средств. Это ярко проявилось в методологических дискуссиях, возникших при изучении такого своеобразного феномена, как произведения самих историков, так называемого исторического нарратива. Согласно рассуждениям исследователей исторического нарратива, такой способ репрезентации знания о прошлом не адекватен этому прошлому, так как к историческому нарративу исследователи подходят с позиций лингвистически-литературоведческого анализа текста, в первую очередь художественного. Исторический нарратив действительно не адекватен прошедшей реальности. И, таким образом, вопрос о специфике научного знания о прошедшем приобретает особую остроту. Возможно ли изучать то, что, по определению, не наблюдаемо? Возможно ли изучать реальность прошедшего научными методами?

Сомнения в научности исторического знания усиливаются, когда мы обращаем внимание на то, как трудно исторической науке дается применение компаративного подхода, в то время как другие области гуманитарного знания все время расширяют область подобных исследований. И наконец, остается главный методологический вопрос гуманитарного знания: в какой мере возможно объединение конкретных знаний в нечто целостное? Как соотносятся анализ и синтез в науке о человеке? Если исторический синтез есть только образ, то можно ли говорить о реальных, воспроизводимых результатах познания?

В последнее десятилетие у профессиональных историков значительно изменяется отношение к проблемам эпистемологии. Новое понимание проблемы самодостаточности исторического источника - не только как средства для получения информации о фактах, но как реального объекта с доступными для исследования параметрами начинает изменять менталитет историков: "У историков появилось стремление видеть в документе, свидетельстве, т. с. в тексте, самостоятельную научную ценность", появилось понимание того, что именно источник составляет "единственно доступную им реальность", - отмечает, например, Ж. Дюби62. Дополнительным стимулом для развития эпистемологических дискуссий об историческом методе стали интересные, хотя и неоднозначно оцениваемые опыты применения к историческому нарративу методологии исследования литературно-художественных текстов ("лингвистический поворот в историографии"), вызываемые ими размышления о различиях методов науки и искусства.

В связи с проблемами компаративистики на первый план выступают эпистемологические аспекты различия между понятиями "текст" ("ни один текст не создан до конца, все тексты являются принципиально открытыми") и "произведение" (источник, обладающий реальными, в том числе и пространственными, параметрами). В данной связи существенны различия и неоднозначность понятия знака и объекта, которые не тождественны. ("Почему необходимо особо подчеркивать тот факт, что знак не совпадает с объектом"63.) Понятия "знак" и понятие "текст" абстрагированы от материального образа того произведения, в котором они целенаправленно и осознанно репрезентированы автором произведения. При таком подходе невозможно рассматривать смысл сообщения с позиций "признания чужой одушевленности". Чтобы быть доступной нашему восприятию, мысль должна быть "реализована, т. е. выражена", и, с другой стороны, "обнаружена и запечатлена в каком-либо материальном образе". Но реализованный продукт человеческой психики (А.С. Лаппо-Данилевский) это уже не просто текст, а произведение, исторический источник.

Постмодернистская культурная ситуация в целом характеризуется особым вниманием к проблемам языка и значения, к типам и способам коммуникации, высказывания и восприятия идеи и суждения. Принципиально важно именно то, как выражена и передана реальность в авторском тексте - словесном (вербальное) и невербальном (межличностное, интеракциональное взаимодействие, искусство), в повествовании (нарратив). Данная ситуация вызвана расхождением между языковыми средствами традиционной, в том числе классической, культуры модерна (новое время) и качественно новой реальностью, находящейся в процессе становления. Понятийный аппарат науки не адекватен новой (новейшее время) социальной реальности. Рушатся стереотипы общественного сознания, а вместе с ними деформируется языковая среда, становясь более неопределенной, гибкой и предрасположенной в связи с этим к противоречивым интерпретациям. Слово традиционного языка уже "не то" слово, а новую реальность, в том числе и научную, можно лишь приблизительно, "как бы" выразить старыми понятиями. Поэтому крайне важно самоопределение позиции профессионала вообще, а работающего в сфере гуманитарного познания особенно. Он может, двигаясь в русле приоритетов массового сознания, лишь фиксировать противоречивость интерпретаций и их ускользающий смысл, находя в этом завораживающую самодостаточность. Однако гораздо важнее активно способствовать формированию методологии научной определенности, создавая воспроизводимые результаты исследования качественно новой реальности.

Для исторической науки подобная деятельность настоятельно необходима. Дело в том, что для исторического образования и науки эпистемологические рефлексии по поводу профессионального исторического метода по ряду причин не являются первостепенными. Не одно поколение практикующих историков все еще чуть ли не гордится тем, что их не интересуют проблемы методологии истории. На фоне общего подъема эпистемологического уровня гуманитарного познания, естественно, возникает некоторое беспокойство историков в связи со сложившейся ситуацией. Однако, приходя в историческую науку извне, в качестве осознания необходимости некоего догоняющего развития, методологические рефлексии историков подчас приобретают односторонний характер. Они, безусловно, чрезвычайно информативны, поскольку ярко отражают возможности применения, например, методов глубокого прочтения текста, его деконструкции, к такому феномену, как произведения самих историков (исторический нарратив) и т. д.

В современной ситуации вновь на первый план выходят фундаментальные для профессиональной исторической науки проблемы объективности познания, воспроизводимости научных результатов деятельности исследователя. Есть ли историческая объективность в изучении прошедшего или это недостижимая, хотя и благородная, мечта, которая отодвигается от нас, как линия горизонта? Поле напряжения "между фикцией и объективностью", между историческим нарративом и историческим знанием уже стало предметом методологических рефлексий профессиональных историков. Несомненно, выбирая в качестве предмета размышлений произведение историка и, точнее, - феномен историографии как явление определенного социального пространства и времени, можно лучше понять настоящее и прошедшее, их взаимосвязь и взаимодействие.

Примечания

54 Февр Л. Суд совести истории и историка / Февр Л. Бои за историю. С.11.

55 Февр Л. Лицом к ветру. Там же. С. 47.

56 Интервью с Ж. Ле Гоффом / Мировое древо. 1993. № 2. С. 163.

57 Барт Р. От произведения к тексту / Барт Р. Избранные работы. Семи отика, поэтика. М., 1994. С. 414.

58 О концептуальных положениях деконструкции текста и исследователь ском семинаре Ж. Деррида см.: Интервью О.Б. Ванштейн с Ж. Деррида /Мировое древо. 1992. № 1. С. 50-79.

59 Дюби Ж. Развитие исторических исследований во Франции после 1950 года / Одиссей. Человек в истории. М., 1991. С. 58.

60 Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М., Спб., 1994. С. 374.

61 Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. С. 302.

62 Дюби Ж. Развитие исторических исследований во Франции / Одиссей. Человек в истории. М., 1991. С. 52.

63 Якобсон Р. Язык и бессознательное. М., 1996. С. 118.

[Предыдущая глава][Следующая глава]
roll up